Содержание материала

Несколько вечеров мы с Григорием Ивановичем перебирали никому уже не нужные документы и рассматривали альбомы с фотографиями. Я поражалась: все систематизировано и аккуратно оформлено. Квитанции, начиная с девяносто первого года за свет, воду, теплосеть и квартиру были разложены по годам и по конвертам. Все фотографии тоже подписаны ровным и четким почерком – кто на них, когда и где.

Я прибегала после работы, и Григорий Иванович кормил меня на чистенькой хрущевской кухоньке жареной картошкой или яичницей с салом. Я торопливо ела, рассматривая аккуратные шкафчики, полочки с глиняными мисочками. Заходящее солнце играло червонным золотом на кафельных стенах, белых кастрюльках и чайнике из нержавейки. Потом Григорий Иванович ставил на старенький проигрыватель «Эхо» Анны Герман, и мы погружались в чужую жизнь.

Два толстых альбома хозяева отвели заграничным родственникам. Их сын Петр Семенович ростом и статью вышел, судя по всему, в мать – высокий, крупноголовый, но уже изрядно полысевший и располневший. Как говаривала Анна Никитична: «От сидящей работы на компьютере». Жену его Фаину Игоревну бог тоже телом не обидел. Она на всех фотографиях хоть и узнавалась, но была разной: то джинсовой, то в каких-то ярких балахонах, то жгучей брюнеткой, то рыжей бестией, а то и блондинкой с выбритыми бровями над томными черными глазами.

Внук стариков Юрий, единственный сын Петра Семеновича, сорока лет, худощавый и не высокий, как дед, лицом походил на свою мать – орлиный профиль и шапка черных кудрей. Жен у него, судя по всему, было несколько, и с каждой из них, обязательно длинноногой и длинноволосой, он стоял почему-то или на фоне дворца Тадж Махал в Индии, или на фоне Нотр-Дам де Пари, или под пальмами на берегу моря, где у него за спиной качалась белоснежная двухпалубная яхта. Наверное, всех жен он знакомил с любимыми своими местами и хвастал перед ними собственной яхтой.

На четвертой жене, по словам Анны Никитичны, он остановился и завел сына. Длинный и нескладный юнец на всех фотографиях стоял в обнимку с такими же разухабистыми сотоварищами или девицами в неглиже, каких и у нас уже развелось на рубль – тонна. Всем своим видом и приписками к фото он вещал: «Дед, это я и мои друзья на фоне разбитого тобой Рейхстага!.. Вот что ты здесь натворил! Тебе не стыдно?!»

Правнук доказывал прадеду, что мир неузнаваемо изменился со времен Второй мировой. Это, мол, вы враждовали со всеми и потому вечно нищие, а мы, дескать, живем в мире и согласии даже с бывшими врагами и потому – в достатке!..

Семен Поликарпович возил отрока в Музей Великой Отечественной войны в Киев и даже в Хатынь... Казалось бы, там и каменное сердце проникнется. Но подросток только и сказал: «А чему тут удивляться? Это вам возмездие за то, что вы сделали тогда с Германией и с Рейхстагом!»

- Представляешь, — вздохнул Григорий Иванович, — как этому поколению перевернули мозги и сколько крови он попил у стариков такими заявками?.. Семен не жаловался, все в себе держал, а Анна — та вся кипела. И вот — выкипела до срока... Могла б еще пожить – крепкая от природы была. Да и Семен при ней мог бы еще с десяток лет протянуть... Но не судилось, видно. На небесах будут свою бриллиантовую свадьбу справлять...

Григорий Иванович прервал себя на полуслове. Сначала у него забеспокоились руки, листавшие альбом, и сдал голос, потом горестно сжались губы и задрожал подбородок ... Он по-прежнему сидел прямо, и его глаза с непролитыми огромными слезами смотрели на меня с такой мукой, что у меня оборвалось все внутри... Впервые в жизни я увидела то, о чем писала Марина Цветаева, — слезы, которые больше глаз! Какое точное наблюдение! Мука сердца всегда ведь больше глаз!..

- Григорий Иванович, — поспешила я перевести разговор на другие рельсы, чтобы и самой не расплакаться, — на поминках все рассказывали, какой смелый и отважный был Семен Поликарпович, а почему несли не награды, а только орденские колодочки? Где же его награды?

- А это и была главная его боль...После похорон Анны он обнаружил, что пропали все его ордена.

- Как – пропали?

- Так и пропали. Были – и нет. Чужих, вроде, никого в доме не было, только свои... Семен обыскался, думал, Анна куда-то спрятала, но у нее уже не спросишь...

- А награды ценные были? – спросила я осторожно.

- Да вот гляди! – дрожащими руками Григорий Иванович достал из очередного альбома черно-белый любительский снимок. – Это тебе май 1945 года!

Старший сержант , стоял с тремя товарищами на фоне руин Рейхстага... На груди его были медаль «За отвагу», три ордена Славы и орден...

- Неужели Александра Суворова?! – ахнула я, не поверив своим глазам.

- Он самый.

- Но это же полководческий орден, разве простых солдат и сержантов таким награждали?

- Случалось.

- Но за что – Семену Поликарповичу?.. Он же с виду такой тихий и незаметный...

- Как будто ты не слышала, что настоящие разведчики такие и есть.

- Так он — разведчик?!.. А вы?

- В одной с ним разведроте служили.

- Но вы же вон какой – высокий и красивый!..

- И на четырех ногах? – засмеялся Григорий Иванович. Его потухшие, было, глаза вспыхнули и засияли изнутри молодыми смешинками.

Если до этого момента я как бы выполняла свалившийся на меня долг, отрабатывая свои пятьдесят долларов, то теперь мне стало по-настоящему интересно.

- Так вы всю войну вместе прошли?- возобновила я расспросы уже не для поддержания разговора, а с проснувшимся интересом.

- Семен — всю, а я – только до Ясс. Там обе ноги перебило. Спасибо хирургу — никогда не забуду эту женщину! Мужик бы оттяпал и не задумался, а эта поняла, что без ног – никто не мужик. Спасла.

- И у Петренко были ранения?

- Его бог миловал. У него бабка верующая, молилась за него день и ночь. И Анна каждый день ему писала. После того, как село Большой Орчик освободили в сентябре 1943 года –– не было, наверно, ни дня, чтоб она хоть два слова ему не черкнула... Я, почему, это знаю? Однажды Семена в части не было 45 суток и ровно 45 писем тогда скопилось. Такая была любовь...

- Вот бы почитать сейчас эти письма! — загорелась я.- Неужели ни одного не сохранилось?

- Может, и найдем какие-нибудь – еще столько неразобранного. Тебе Герман не мешает? – спросил он тихо и дрожащими руками снова поставил пластинку.

- Да нет, я ее тоже люблю ...

- И Семен любил. Когда ни придешь к нему, у него все крутится это «вечное эхо». Наверно предчувствовал, что скоро уйдет...

- А почему Семена Поликарповича не было в части сорок пять дней?

- Да в разведку ходил. Был уже сорок четвертый год. Мы как раз выходили к Днестру и готовились к Яссо — Кишиневской операции. Вдоль Днестра перед Бендерами веером сёла большие и маленькие, одно от другого в двух-трех километрах. В задачу Семена входило провожать разведку до линии фронта и поджидать ее. А он вдруг говорит командиру дивизиона:

- Товарищ старший лейтенант, позвольте мне самому пойти с разведкой. Я эти места знаю, как свои пять пальцев – все детство тут прошло.

Курбатов позвонил в штаб, согласовал там все.

- Хорошо, Петренко, иди. Ты – человек надежный, основательный, но, смотри - осторожнее там! Не только ты эти места знаешь, но и они тебя могут вспомнить!.. Не один идешь — целую роту тебе доверили!.. Смотри, я на тебя, как на себя, надеюсь!..

Добавить комментарий

Защитный код
Обновить