Давно уже остановилась пластинка, а мы с Черноиваном сидели молча, в полумраке. Солнце село и за окном в еще розоватом небе появился осколок молодой Луны. Мне вдруг подумалось: любой человек, только присмотрись, — целый мир и вширь, и вглубь. В честь любого, самого простого человека, если окунуться в его жизнь, можно построить музей его судьбы и его времени... Если не упустить...

Наконец, Григорий Иванович, опираясь на костыли, с трудом поднялся и щелкнул выключателем.

Комната, где мы сидели, сразу преобразилась. Четырех рожковая люстра с плафонами в виде раскрывшихся тюльпанов мягко освещала бежевые в мелкий цветочек обои, бордовый с потертыми краями ковер на полу, кожаный диван с валиками. В серванте напротив мерцали хрустальные рюмки, а на тумбочке у окна царствовал роскошный фикус – большая редкость в наших домах сейчас... Салфетки на тумбочках, скатерть на круглом столе и льняные портьеры на окнах расцвели голубыми васильками и золотыми пшеничными колосьями... Работа Анны Никитичны.

Ее фотография в деревянной резной рамке висела над сервантом как раз напротив дивана. На меня грустно и изучающе глядела уже немолодая, но еще светоносная женщина в вышитой кофточке, с зачесанными над высоким лбом русыми волосами. Я засмотрелась и не слышала, как Григорий Иванович простучал костылями в кухню. Уже оттуда донесся его голос:

- Дочка, чай вскипел. Прошу к столу!

Это слово «ДОЧКА», обращенное ко мне, прожгло мою душу, и она задымилась, как, наверное, дымится шерсть лошади, когда ей выжигают ее огненное цифровое «имя»... Родители разошлись, когда мне едва исполнилось пять лет, и я росла без отца. Я так страдала и так любила своего отца, что до восьмого класса врала ...Что бы мама мне ни покупала – это всегда привозил из командировки отец. Меня, понятно, однажды разоблачили и беспощадно травили за это невинное вранье. Я даже хотела покончить жизнь самоубийством, но мама перевела меня в другую школу, и все обошлось...

И вот чужой человек, такой же никому не нужный, как и я, назвал меня так, как мое сердце жаждало услышать всю мою жизнь. Что-то сдавило горло, я сидела и не могла сдвинуться с места. Григорию Ивановичу пришлось звать меня несколько раз.

Мы пили чай с лимоном и мятными пряниками. Я уже успокоилась и продолжала расспрашивать о Петренко не просто заинтересованно, а как о близком и родном человеке. Особенно меня интересовала судьба тех писем.

- И куда же делись потом все эти письма? Не таскал же их с собой Семен Поликарпович всю войну?

- Да часть порвал, мы его ругали: «Лучше б нам раздал по одному!» А он отвечал: «Да вы не поймете ее, еще смеяться будете...» А штук двадцать связал и ко мне в госпиталь после Ясс принес, чтоб домой отвезти...меня как раз комиссовали. Хотел, видно, сохранить.

- Вы привезли?

- А то как же!

Добавить комментарий

Защитный код
Обновить